https://i.imgur.com/ih29zrz.jpg
Конкурс является литературным: участники могут написать рассказ, стихи на данную тему, однако никто не запрещает украшать свои работы графически. Все желающие могут написать о приключениях любого персонажа ролевой, в том числе и из числа не существующих. Однако, действие в обязательном порядке должно проходить в мире Врат.
Никаких ограничительных "тем" не будет.
В конкурсе 4 номинации: Тематика, Юмор, Трагедия, Эмоциональность. Также существует такое понятие как приз зрительских симпатий - её получит самая понравившаяся игрокам история.
"Приз зрительских симпатий": если вы хотите проголосовать за какую-то работу, можете написать администрации в ЛС, после того, как набор на конкурс закончится. Голосовать можно только за 1 работу.
Все желающие могут выкладывать работы в эту тему под сокрытием в оченьмногооооченьмного сообщений. По завершении набора сокрытие удалится и все участники смогут прочитать рассказы.
Минимальное количество символов: 7000.
Все вопросы по конкурсу также можно задавать в этой теме.
Сроки: 14 февраля - 22 февраля. 22-23 февраля все желающие могут проголосовать за понравившийся рассказ, 23 февраля (после 22:00) - окончание конкурса и подведение итогов.

ПРИЗОВОЙ ФОНД:

В основных номинациях:
10000 Серебряная монета.

Приз зрительских симпатий:
5000 Серебряная монета.

Поощрительный приз:
2000 Серебряная монета, 1 билетик Фортуны и значок-награда.

Рейтинг поста: 2

2 (2020-02-20 22:19:21 отредактировано Freya the Firelight)

— Прелестные дети, не так ли, мой лорд?
— Вы правы, миледи.
В вознесённом ветрами Хоэна городе над Сонным Озером, за стенами поместья знатной семьи цвёл сад, наполняя воздух цветочными ароматами. Порывы ветра кружили пыльцу с сотен цветов над пышной причёской благородной дамы, что со смешинкой в своих ясных глазах смотрела за спину своего собеседника — облачённого в дорогой костюм мужчину средних лет с суровым лицом, но мягким и добрым взглядом. На круглом столике между особами стоял чайный сервиз, а к нему — приборы на четверых. Испачканные кремом и крошками два маленьких блюдца ясно говорили о том, что отсутствующие двое гостей питали особую любовь к сладкому, чего не скажешь об аккуратности при их поедании. Впрочем, сладкоежек сейчас мало волновало, кто и что могли подумать об их манерах за столом — слишком уж они были заняты после того, как ускользнули из общества взрослых. Правда, спрятаться от пристального взгляда последних всё таки не удалось.
— Джун, Джун! — звенел колокольчиками девичий голосок в глубине сада. — Смотри: АШ-Ш-Ш-Ш!
— У-у-у… — послышалось в ответ протяжное завывание откуда-то сверху. — Акару, у…у… УБЕРИ ЕЁ!
У ствола многолетнего дуба снизу стояла маленькая девочка возрастом примерно восьми человеческих лет и радостно трясла зажатым в руках пойманным ужом, поднимая руки как можно выше. Ужик, смирившись со своей судьбой, почти не сопротивлялся, смиренно ожидая или своей смерти, или освобождения. Юная леди чуть ли не подпрыгивала, что заставляло колыхаться многочисленные рюши и кружева на её платье, а маленькие ножки так и готовы были выскользнуть из полированных туфель. Увы, её друг-ровесник Джун не разделял того же восторга от вида страданий несчастной змеи. Мальчонка взобрался на дуб, вжался весь в ветку и трясся в ужасе при виде находки Акару. Ползучих гадов маленький лорд боялся до дрожащих коленок, о чём юная пройдоха, конечно же, знала; именно поэтому и творила своё маленькое злодеяние под снисходительный взгляд матери, ведущей неспешную беседу со своим гостем, отцом Джуна.
— Спускайся и посмотри, какой он очаровательный! — не унималась Акару, приставая на носочки и протягивая руки к Джуну.
— Змеи не могут быть очаровательными! — всхлипнет мальчик, отпрянув от внезапно зашевелившегося в девичьих ручках ужа.
— Джун — трус! — маленькая леди зальётся хохотом, развернётся и спешно затопочет к матушке, выкрикивая на весь сад позорное прозвище своего товарища: — Трус! Трус! Трус! Джун трус! Мам, смотри какая змейка. Чудная же? И совсем не страшная.
— Чудная, — кивнёт женщина, поглаживая медовые кудри своего дитя. — Но, мне кажется, ужик устал играть с вами, и его ждёт дома матушка.
— Ну-у… — недовольно надует губы Акару, всматриваясь в глаза-бусинки ужа. Ещё немного — и в них действительно можно было бы углядеть мольбу о помощи. — Ладно.
Малютка вздохнёт, убегая от матери и возвращая ужа под розовый куст, где и нашла его ранее. Змей тут же исчез в тени, мелькнув чёрным кончиком хвоста среди опавших алых лепестков. К тому времени с дерева спустится пристыженный Джун, возвращаясь к отцу и взбираясь к нему на колени, чтобы уткнуться раскрасневшимся лицом в широкую грудь. Мужчина, не смотря на свой грозный вид, против не был. После смерти жены он очень многое позволял своему единственному сыну, стараясь дать тому столько любви, сколько мог.
— Акару злюка, — бурчал под нос маленький аристократ, бросая искоса обиженные взгляды на хозяйскую дочку.
— Это просто ты трусишка, — Акару пожмёт острыми плечами, усаживаясь на свой стул и протягивая руку к подставке с пирожными, чтобы ловко подцепить одно из них и отправить в рот.
— Нет ничего постыдного в том, чтобы бояться чего-то, юная леди, — подаст голос мужчина, поглаживая ладонью по голове сына.
— Ну я же не боюсь.
— Уверен, что и Джун перестанет со временем бояться змей. Я прав, дорогой?
Джун неуверенно кивнёт, а Акару в ответ красноречиво закатит глаза и фыркнет. Она знала Джуна чуть ли не с рождения. Вместе они воровали с кухни яблоки и сладкую морковь, вместе учились бальным танцам, вместе сетовали на скучные обучающие книги и придирчивых наставников. Вот только Акару всегда была храбрее и энергичнее Джуна. Ей давалось лучше фехтование и верховая езда, и именно она была главной зачинщицей почти всех злоключений. Джун же тяготел больше к искусству, предпочитая боям на палках кисти и краски, что Акару казалось скучным. Тихий и спокойный мальчик против вечно активной и яркой девочки. Однако, несмотря на все свои различия, они идеально дополняли друг друга, становясь лучшими напарниками в любой ситуации. Бесстрашная леди защищала лорда от внешних напастей. Ответственный лорд защищал леди от родительских нотаций.
Было ещё кое-что, что заставляло Джуна тянуться к Акару. С начала этого года мальчик поймал себя на мысли, что испытывает к подруге очень тёплые и нежные чувства; отличные от тех, что были раньше. Ему впервые хотелось стать для Акару защитником, а не прятаться за её спиной. Впервые захотелось радовать непоседу с искрящимися на солнце глазами: заплести в её медовые мягкие кудри красивейшие из цветов; показать свои любимые места, с которых открывался превосходный вид на долину внизу; написать её портрет и торжественно вручить на каком-нибудь приёме. К сожалению, Акару была равнодушна до цветов, красивых видов, не понимала красоту размазанных по холсту красок. Для счастья ей было достаточно находиться рядом со своим товарищем, чтобы безмерно шутить над ним и доводить до слёз, а после — крепко-крепко обнять и взъерошить его тёмную шевелюру. Ведь Джун ей тоже был небезразличен. Только своих чувств юная леди ещё не осознала, чего не скажешь о Джуне.
На грядущем приёме в честь дня рождения её пройдохоства и злючества леди Акару он твёрдо решил, что расскажет о своих чувствах. Оставалось всего ничего — набраться смелости, подобрать подарок, увести дражайшую подругу из главной залы и сказать заветные слова. Мальчик даже обратился за советом к своему отцу; почему они, собственно, в сей час и гостили у матери скорой именинницы. Джун решил во чтобы то ни стало выяснить, чего же хочет получить в подарок Акару! И всё шло по плану, пока не появился треклятый уж, загнавший только набравшегося смелости мальчонку на дерево. Какие там расспросы после такого…

Покидая дом Акару и её матери Джун тяжело вздыхал, не скрывая своей досады. Если бы он только был смелее… Ступающий рядом отец сохранял молчание, лишь бросал на сына понимающие взгляды. Когда-то он так же мучился от новых чувств и поисков способов их выразить. В какой-то степени мужчина даже завидовал подрастающему отроку, ведь у того прелести первой любви и всё сопутствующее впереди.
По возвращению в родное поместье маленький лорд запрётся в комнате и будет проводить в ней почти всё своё время до знаменательного дня, страдая от мук раздумий. Он пытался писать картины, разучивать витиеватые мелодии на музыкальных инструментах, строгал из дерева какие-то фигурки, но всё было не то. Джун знал, что Акару такое не оценит. Нужно было что-то, что точно пришлось бы девочке по душе, при этом выражая всю нежность и чистоту мальчишечьих чувств. Взрослые обычно дарят дамам украшения, но Акару никогда не носила их, пренебрежительно отзываясь как о «побрякушках». Очень странной леди была эта девчонка. Чем, наверное, и затронула струны души Джуна.
День приёма неумолимо приближался. Юный лорд становился всё раздражительней, постоянно нервничал, нарезал круги по своей комнате, иногда расширяя зону кругового курсирования до всего поместья и территории вокруг него. Он бродил меж маленьких фонтанчиков, склоняясь над прозрачной водой и вглядываясь в рисунок плитки на дне. Разглядывал цветы пышных алых роз и скромных колокольчиков по соседству. Перекусывал на ходу сладким печеньем, утащенном с кухни, уставившись в летнее безоблачное небо. «Думай… Думай… Думай…» — вертелось в тёмной головушке, пока по языку расплывался сладкий вкус шоколадного печенья.
Точно.
Сладость! Вот оно!

— А-акару, — неуверенно окликнет Джун подругу, прерывая её беседу с другими девочками. — М-м…
— Что такое, трусишка-зайчишка? — бросит беззлобную остроту в своей привычной манере именинница, заправляя за ухо прядку и не сводя взгляда с застывшего товарища.
— Можно тебя на минутку?
— Конечно. — Она улыбнётся (как показалось Джуну — самой своей очаровательной улыбкой), схватит мальчика за руку и потянет в сторону, выводя из заполненного гостями зала в сад. — Что, решил наловить лягушек и запустить их в пунш? Или может змей пустить под юбку какой-нибудь противной девчонке?
— Н-не надо никаких змей! — вырвалось у Джуна против воли.
— Да шучу я, глупый, — Акару захохотала, заполняя вечерний сад своим звонким смехом. — Так чего хотел?
Джун остановился. Остановилась и Акару. Мальчик наберёт полную грудь воздуха, вытащит из кармана маленький конусообразный бумажный свёрток и дрожащими руками протянет его леди. Осталось сказать. Он сможет. Да, сможет!
— С днём рождения, Акару. Тымненравишься!
Румянец зальёт пухлые мальчишечьи щёки, и тот не найдёт смелости поднять глаз на застывшую подругу. Так он и будет смотреть на носки своих ботинок, пока в полной тишине Акару не возьмёт из его рук свёрток да не раскроет его. Внутри оказалась роза с прозрачными, сияющими в свете луны и уличных фонариков лепестками. По наитию Акару отломит один лепесток и лизнёт.
— Сладко… — шепнёт она одними губами.
— Что?.. — наконец поднимет взгляд Джун.
— Сладко.
— А… Д-да.
— Ты мне тоже нравишься, Джун.
— Чт-?!
Вместо повторения заветной фразы мальчик получит лёгкий, почти невесомый поцелуй в щёку. Леди, раскрасневшаяся и смущённая, захихикает и убежит обратно в дом, оставляя застывшего товарища с широко раскрытыми глазами в одиночестве. Да, ей он тоже нравился. Нравилась его скромность и внутренняя стойкость. Нравилось, как сияют его глаза, когда он рисует. Нравилось, как он бесстрашно выходит вперёд и защищает проказницу-Акару каждый раз, когда взрослые начинают её журить.
Ей он тоже нравился.
Как ему — она.

Рейтинг поста: 2

3 (2020-02-20 23:36:07 отредактировано Dasgorn Helmain)

Альтернативное развитие событий в квесте "Странствующий проповедник" для Дасгорна Хельмэйна. ОЧЕНЬ альтернативное.

- Эй, отойти не хочешь, дружище? - Прозвучал голос за спиной Дасгорна, он слегка вздрогнул от неожиданности и обернулся. Странно, но этот голос был единственным, кто звучал в стенах этого храма так знакомо, тепло, и дружелюбно. Не удивительно, ведь обладателем этого голоса был дворф монах, сородич нашего героя. Тот слегка изменился в лице, узнав, кто стоит перед ним. - Так это ты? Ты тот буян что оскорблял моих братьев и настоятельницу? Почему ты еще здесь?
Монах встал посреди прохода и упер руки в бока, ожидая ответа. Дасгорн же тоже был не промах, он аналогично оппоненту принял уверенную и непоколебимую позу и выдал:
- Потому что я наблюдаю за молитвой, кусок ты кобольдского засохшего кала! Ибо один из твоих горе-братьев прервал мое таинство утром. Собственно, поэтому, я был так зол! Я, ебать его, помалкивал в первый день, когда увидел что тут творится, но сейчас!.. - Он глянул в соседнюю залу, где монахи поклонялись не только богу веселья, но и Цельпу, изначальному владыке этого места. - Но сейчас я в замешательстве.
Дворф-монах смягчился, улыбнулся, и похлопал гостя по плечу.
- Прости моего бестактного брата, он лишь ошибся кельей. Пошли, я все тебе тут покажу. - Ормкнай, так звали нового знакомца Дасгорна, на протяжении часа водил своего гостя по коридорам и залам храма, рассказывая всю великую историю этого места. Показал он и задний двор, где монахи синхронно оттачивали свои движения и боевые навыки, продемонстрировал древние реликвии хранящиеся здесь, и конечно же, отвел Вепря в подвалы, усеянные множеством рядов винных бочек.
Не смотря на все разногласия и конфликты, Дас не мог отрицать, что вино у здешних виноделов получалось отменное. Вместе с новым товарищем, они растолкали по карманам сыр, который хранился здесь же, прихватили один бочонок напитка, взявшись за него с двух сторон, и потащили его в келью Ормкая через весь храм. Встречающиеся по пути братья-монахи посмеивались и перешептывались между собой. Ормк хотел было что-то сказать, но Дасгорн вступился раньше, неимоверно тужась под тяжестью бочки.
- А ну цыц! Процесс примирения начался, вы...Ээх! - Издал он невнятные звуки, похожие на скрип, когда перехватил бочонок поудобнее.
- Теперь это так называется, Ормкай? Ну да-да, ах-ха-ха. - Не выдержал один из них и засмеялся, затыкая рот рукавом рясы.
- Не слушай этих болванов! Им пришлые не по нраву, точнее им всё равно что подумают те, что за стенами храма... Ух, тяжелая, зараза... А я, хочу чтоб ты понял, что нет причин на нас браниться! Давай тащи уже.
Наконец уединившись в келье, дворфы разлили вино по кубкам, выложили на стол сыр, и принялись водить разговоры абсолютно обо всем. Ормкнай рассказал как попал вначале в орден Цельпа, потом как обрел блаженство под покровительством Офор'Бьянка, и, собственно, объяснил как местные монахи нашли тот компромисс, при котором они поклоняются обоим божествам, не обделяя вниманием никого из них. Вепрь же рассказал свою нелегкую историю жизни, не забыв упомянуть и подпольные бои, и тюрьму, и отца, смотрителя в этой самой тюрьме, и изнуряющие работы на каторге, и почившую мать - настоятельницу часовенки в нищем районе. Слово за слово, бокал за бокалом, и вот, эти двое уже опустошили добрую треть, если не половину бочки. Будучи пьяными вусмерть, дворфы уже клялись друг другу в вечной дружбе, а еще спустя некоторое время, начали тягаться силой. Вначале кто кого перетянет в испытании силы рук, а потом и вовсе начали бороться. Натренированный годами практики монах, даже в пьяном состоянии двигался будто пушинка на ветру, его движения были непредсказуемы, а удары крепки. Вепрю же тоже сражения будучи нетрезвым были не впервой. Он мигом вспомнил старые деньки, когда боролся за деньги в бойцовских ямах, и тоже отвешивал не слабые тумаки. Был перевернут стол, опрокинута тумба, даже подсвечник чудом не поджог скромную опочивальню монаха. Будто два диких зверя, вцепившись друг другу в глотки, два гнома кубарем перекатывались от одного угла кельи, к другом. Последним пиком, что заставило их остановиться, и упасть наземь без сил, стала опрокинутая бочка с вином. Весь ароматный и пленяющий напиток разлился по каменному полу. Дасгорн лежал, раскинув руки в стороны, и тяжело дышал. Он уже думал что все, на этом веселью конец, но Ормкнай вскочил на него сверху, прижал руки и злорадно ухмыльнулся.
- Вот ты и попался! Для Вепря ты слишком изворотливый...
- Попался, да?! Это мы еще кто-кого!
Жрец резко перевернулся, и монах с хлюпаньем упал в лужу алкоголя. Затем Ормкнай приложил усилия, скинул с себя Вепря и вновь оказался наверху, прижав руки соперника к липкому от напитка полу. Неизвестно, то ли алкоголь так повлиял, то ли между гномами в пылу сражения создалось такое напряжение, но Дасгорн почувствовал что-то, упирающееся ему в полы рясы, где-то со стороны пояса. Он взглянул монаху в глаза, и увидел некий озорной огонек. Лица их сблизились и Оркмнай впился в губы жреца, так, словно уже пол века мечтал лишь об этом. Глаза Вепря испуганно округлились, но затем сомкнулись и он всецело расслабился, но лишь на пару секунд. Вскоре, сквозь пелену опьянения до него дошло, что происходит. Он попытался вырваться, откинув с себя тело монаха, но встать ему помешала резкая боль в подбородке. Ловких монах связал их бороды узлом во время поцелуя. И когда он только успел?
- Ааай, сука, не тяни так! Ты что творишь, мразь такая?
- Тише, хрюша, а то нас услышат...
- Что ты делаешь?! Да я, блять, тебя убью! И лучше бы тебе поверить, что ты будешь молить о пощаде, потому что как только я распутаюсь, я сделаю так, будто бы тебя и не было!
Судорожно Дасгорн пытался распутать клубок из волос, по локону вынимая из общего узла, но Ормк подполз с последним уцелевшем  бокалом вина в руках, и повалил дворфа на лопатки.
- Выпей, ты не сможешь это развязать... К тому же, дружище, тебе ведь понравилось? Тут совершенно нет девушек, понимаешь. А дальше сражаться, сил у нас с тобой уже нет. Так давай их восполним.
Он пальцами сжал щеки Вепря так, чтобы раскрыть его челюсти и силой влил в рот вино. Затем он резко опустился и вновь впился губами в волосатое лицо товарища. И правда, на сопротивление сил уже не оставалось, а захмелевшее сознание твердило: "что угодно, лишь бы не вставать..."
- Но, а если кто зайдет? - В последних попытках возразить поинтересовался жрец.
Улыбаясь, монах достал из кармана ключ от кельи, и убрал обратно. Тем самым он будто бы сказал, что помещение на замке, и никто не сможет их потревожить. Страстный мужской поцелуй возобновился, и теперь имел уже двухсторонних характер, теперь уже их языки сражались на аренах ротовых полостей друг друга, а волоски на лице сплетались меж собой самостоятельно. Руки Ормкная опустились куда-то по направлению к поясу, прозвучал металлический лязг, и Дас на мгновение подумал, что это пряжка ремня. Но нет, монах достал кинжал из ножен и разрезал спутавшиеся бороды. Кинжал с оглушительным звонам покатился в сторону по каменному полу, а руки вновь освободились для того, чтобы задрать вверх церковную робу жреца. Ормк опускался все ниже, целуя волосатую грудь вепря, затем живот, и ниже, ниже.
Проснувшись утром в одной постели, дворфы обнаружили себя раздетыми, одежду на полю заляпанную вином, а всю келью вверх дном. Дас еще долго не мог прийти в себя, но его "товарищ", как ни в чем не бывало ушел, вернувшись через через десять минут с чистыми робами и предложением пройти на завтрак. За столом на них поглядывали косо, но монаха это не смущало, он лишь презрительно зыркал на своих братьев, и те тут же отворачивались.
Каким чудом - не ясно, но Ормкнай уговорил Дасгорна остаться здесь еще ненадолго, но как следствие, Вепрь остался тут навсегда, разделив вместе с новоприобретенным спутником жизни его келью, учения и веру. Вдвоем они проходили тренировки, молились, делили еду, и неистово жахались каждую ночь. Конец. Наконец-то.

Вот такой гобелен висит над главным входом в часовню бога огня в нищем районе Интхуула
https://i.imgur.com/S6fuk29.png

Рейтинг поста: 1

Да ебись оно всё конём! Он! Пусть он конём ебётся! Под ним! Пусть рвётся напополам под лошадиным хером! — раздался грохот и Роза вздрогнула, втягивая голову в плечи и ещё усерднее намывая посуду.

Матильда, успокойся! — кухарка швырнула в Матильду полотенцем, и горничная с силой кинула его обратно. Лицо Матильды было красным и опухшим от слёз.

Руки Розы болели: от остывшей, холодной воды кожа покраснела, и жжётся воздух вне ледяной воды. Работа сама себя не сделает: пальцы с трудом разгибаются, и Роза берёт новую тарелку.

Нет! — Матильда упала на мешок со свеклой и заплакала ещё сильнее, до икоты. Плечи вздрагивали так сильно, словно она билась в припадке, и Роза поспешно опустила взгляд на мутную воду.

Роза привыкла ко всегда холодной воде, да и посуды уже осталось немного. Потом можно уйти в уголок, сунуть руки под юбку, и ощущать, как оттаивают пальцы, а кожа невыносимо горит от тепла.

Жаль лишь, что нельзя также положить своё сердце в такой же тёплый уголок.

Матильда, тише, — помощница кухарки, Бригитта, села около Матильды, успокаивающе гладя по плечу. Роза знала, что кухарка не одобрит такого отрыва от работы, но женщины понимали, что горничной нужно немного утешения. Оно не поможет, они знают — не после того, что произошло и произойдёт.

Я.. м-мне… О-он… Ненавижу! Ненавижу его! — Матильда расплакалась ещё сильнее, и Розе не нужно было видеть лицо Бригитты, чтобы ощутить её сочувствие.

Все они, женщины Дома, знали, хоть и не говорили об этом вслух: те, кто попадаются на глаза Герцогу, уже не могут убежать. До Матильды была Сьюзен, а до неё - Маргарита, и немного горделивая Хельга, и странная Дежь-Тари, и все другие женщины, чьих имён Роза никогда не знала.

И Лилия.

Хватит реветь, — кухарка с силой ударила поварёшкой по краю кастрюли и обернулась. Её кулаки, сильные и толстые, как ствол дерева, сжали фартук с такой силой, словно намеревались порвать ткань. — Когда?

Матильда покачала головой, плача в руки. Кухарка крикнула ещё раз, и Матильда вздрогнула, что-то тихо, между всхлипываниями, сказав, прежде чем расплакаться ещё сильнее. Бригитта покачала головой, смотря в стену.

Сегодня вечером.

Однажды Роза видела, как мужчины из охраны тащили в сад тело одной из женщин: обнажённое, покрытое потом и нечистивыми веществами. Она больше не кровила — раны обнажали розовое мясо: словно не человек, а изрезанный кусок свинины. И Роза испугалась — не вида умершей женщины, а того, что она не знала её: не знала, откуда она и как её зовут. Женщина была не из прислуги, ведь каждую ночь они теснились в комнатке и молча, в единении пересчитывали друг друга глазами.

Роза испугалась, потому что ничего не знала о мертвой; она даже не знала о её присутствии в Доме. В Доме каждый день могли быть такие же неизвестные Розе женщины, и точно также они могли быть тихо вынесены в сад, в магический костёр, в котором садовник за одно мгновение сжигал охапки листьев и травы.

Никто не будет знать, что несчастная женщина была в Доме, и никто не будет знать, что здесь она и осталась.

Дура ты, Матильда, — Роза сглотнула, ещё ниже опустив голову. Голос кухарки был горьким и тяжёлым, словно и она, могучая опора кухни, места спокойствия, уже начинает трескаться. — Какая же ты дура. Словно забыла, как нужно себя вести. Пошла в хозяйское крыло, да ведь?

Роза застыла, вскидывая взгляд, не обращая внимание на боль в руках. Матильда плакала, и Бригитта смотрела на неё со слезами на глазах.

Пошла, как есть пошла, — кухарка не спрашивала, а утверждала. — А ведь сколько раз предупреждали: не подходи к покоям Герцога, пока не убедишься, что его нет. И когда убедишься, выжди, проверь ещё трижды. Нет, решила по стопам Хельги пойти. Лицо толком не спрятала, попалась Герцогу, да ещё, наверное, свои глазищи подняла. Ты же знаешь, любит господин синие глаза.

Роза посмотрела на свои опухшие руки и неуклюже взяла ещё одну тарелку. Лучше смотреть на посуду, чем на… Чем на них всех.

И что-нибудь дерзкое сказала, не смогла язычок удержать за зубами. Дура ты, Матильда, — Роза не видела, что сделала кухарка, но от её сломанного голоса сердце билось, как у испуганной птицы, пойманной в огромные и сильные руки. Рыдания Матильды стали глуше. Роза знала: слёзы иссякнут, придёт пустота, и душа расколется, рассыплется на частички, как в сказках монахов из Хекса. К вечеру то, что останется от Матильды встанет, ведомое магической печатью на теле, уйдёт к Герцогу, и больше никто не увидит синеглазую Матильду.

Они никого не теряли уже два месяца. Розе нужно было перестать верить в надежду: нет её в стенах этого дома, и боги глухи к вечерним молитвам. Розе нужно лишь наклонять голову низко, радоваться своему рыхлому, некрасивому лицу с серыми водянистыми глазами, и надеяться, что никогда она не увидит Герцога.

Нельзя больше ни о чём думать. Мой посуду, Роза, грей руки своим же телом, и не думай о плачущей, почти воющей раненым зверем Матильда — она уйдёт и больше не вернётся.

***

Роза, — её с силой схватили за запястье, и Роза вздрогнула, поднимая испуганный взгляд на Матильду. Солнце почти село, и печать уже должна тянуть горничную исполнять приказы своего господина.

Матильда выглядела ужасно: нос и глаза, опухшие от слёз, покраснели, а волосы были взлохмачены и нечёсаны. Синие её глаза горели злым, ужасающим огнём, и Роза почти хотела сделать отводящий дурное знак. Никто не видел Матильду после того, как она проплакала на кухне почти час, прежде чем вскочить и выбежать за дверь.

Пусти меня! — куда там! Роза попыталась отшатнуться, но Матильда ещё сильнее сжала хватку, и её обкусанные ногти до крови впились в кожу.

Роза, слушай меня! — Роза замерла, испуганная безумием в глазах Матильды. — Мне осталось немного. Роза, держи, не теряй, не смей терять!

Рука Матильды дрожала, когда она с силой что-то заталкивала в ладонь Розе, а после сжимая в пальцы в кулак и обхватывая его совй рукой, словно боясь, что Роза выбросит эту вещь. Сердце Розы забилось сильнее.

Не думай обо мне, Роза, — Матильда прижала свой лоб ко лбу Розы, и кислое дыхание окружило их. — Роза, это четвертая дверь, которая с васильками на верху, помнишь? Мы прятались в нише рядом, когда играли в прятки при старике, пока он не умер. У тебя ведь остался мамин амулет, правда? Ли говорила, что ты всегда его при себе носишь. Роза, четвертая дверь. Не думай обо мне, тебя не должны поймать. Пусть я буду орать, словно меня сами демоны ебут, пусть буду визжать — Роза, не думай. Я-я буду являться тебе во снах и ненавидеть, если ты облажаешься, и все мои неродившиеся потомки будут плевать на твои кости. Ли тебя не простит, если ты облажаешься. Ради Ли, Роза, пожалуйста! Этот ублюдок должен поплатиться за то, что сделал с Домом старика, с Ли, Хельгой, Маргаритой, другими нашими подругами. Боги рассудят наши грехи, но Роза, эта тварь должна гореть в Преисподней, пока демоны трахают его раскалёнными вилами и кормят его же отрезанным членом. Только тогда мы все будем спать спокойно. Роза, ради Ли и меня, во имя всех богов! Четвертая дверь с васильками. У тебя только один шанс.

Роза сглотнула, когда Матильда сделал шаг назад: безумная, сломанная, горящая ненавистью. Она покраснела, и грудь вздымалась сильно и быстро — печать жгла и требовала подчинения. Матильда выпрямила плечи, кинула свой последний взгляд на Розу, и побежала.

Она будет драться, осознала Роза. Она будет бороться, кричать оскорбления, пока Герцог будет забавляться с ней, зная, что вся она в его власти. Они были слугами при старом хозяине. Официально, они слуги и при Герцоге — да только печать теперь ощущается не защитой, даруемой господином в обмен за услуги, а рабским клеймом, что ставят в своих чёрных норах кровожадные люмберы на всех, кого смогут поймать.

Роза разжала пальцы и увидела на своей огрубевшей ладони маленький ключ с блестящим синим камнем.

Матильда сказала: «ради Ли». Роза всхлипнула и поспешно закусила кулак, глядя слезящимися глазами на ключ. О, Лилия! Это было так подло, вновь напоминать о ней. Матильда всегда знала, на что давить, ещё когда они были молоденькими девочками в помощницах горничных. Роза не сможет существовать дальше, зная, что предала память о сестрёнке Лилии. Существовать — ведь жить она перестала с тех пор, как Лилия ушла уносить ужин новому господину и не вернулась из его спальни.

Роза спряталась в уголочке, тихо всхлипывая, нащупывая меж грудей неровный амулет. Старый хозяин даровал его маме Розы за десятилетия хорошей работы: мама, как и Роза, не знала чародейского искусства, но хозяин всегда говорил, что никакое волшебство не сможет стирать, крахмалить и гладить бельё также хорошо, как мама Розы. Амулет должен был защитить её в трудный час, уберечь от злой магии. После смерти мамы дар хозяина перешёл к Розе, как к старшей дочери. Может, если бы он был тогда на Лилии, то…

Роза замотала головой. Нельзя об этом думать: сколько раз Роза по ночам представляла самые разные варианты, сколько раз плакала до утра! Из них двоих Лилия всегда была храбрее. Лилия бы что-то придумала, не стала вести себя, как Роза. В тот вечер должна была идти она, Роза — Лилия должна была жить дальше, цвести, как любимый мамин цветок, выйти замуж, родить детей… Теперь осталась лишь одна Роза.

Она всхлипнула в последний раз, задержала дыхание, и ещё раз украдкой посмотрела на ключ. Лилия была храброй. Матильда нашла этот ключ и дверь, хотя знала, что произойдёт, если её обнаружит Герцог. Матильда передала ключ Розе зная, что не вернётся.

Розе показалось, что все погибшие женщины смотрят на неё, и их мёртвые глаза заглядывают саму трусливую душу мойщицы посуды в Доме, который давно стал тюрьмой. Роза заплакала вновь — тихо, чтобы не привлекать внимание. Её сердце разрывалось, представляя, как двери спали Герцога закрываются за Матильдой — гордой, сильной… уже почти погибшей Матильдой.

Её собственная печать на плече молчала. Роза боялась дня, когда и она начнёт звать её, как звала женщин до этого.

Матильда была сильной, Лилия была храброй. Роза слабая, одинокая, и очень сильно боится каждый раз, когда думает о следующем дне и днях, которые последуют после — серых, безжизненных и беспросветных.

Может, ей пора перестать бояться. У неё есть мамин амулет. У неё есть ключ Матильды. И мертвые женщины смотрят на неё, ожидая дня, когда человек, который их убил, отправится на растерзание демонам.

Роза сжалась в клубочек, стараясь сдержать слёзы. Бороздки ключа больно вписались в огрубевшую ладонь, но ещё больнее было на сердце.

***

Матильда не вернулась. Кухня перестала казаться такой спокойной и безопасной. Остальные женщины шептались, боясь ходить одни по коридорам, боясь любого мужчины, словно видя в нём Герцога.

Горничные слышали смех Герцога и крики Матильды. Бригитта сказала, что конюх ей прошептал, что его друг из охраны вместе с другими сожгли Матильду на четвертый день. Бригитта не сказала, в каком состоянии было тело горничной — может, не знала сама, а, может, боялась вспоминать. Кухарка отвернулась, с силой замешивая тесто на пирог, и Роза склонила голову над ведром, чистя картошку.

Ключ Матильды висел на шее на одной верёвке с маминым амулетом. Роза никому про него не сказала.

Все они знали, что Герцог — сильный колдун, входящий в знатные круги Фаэдера. Не знали лишь, почему неожиданно он стал наследником хозяина перед самой его смертью, и  откуда берётся его сила. Дежь-Тари пыталась это объяснить остальным женщинам Дома, за несколько дней до того, как сама оказалась за дверями спальни Герцога: мол, он хоть и сильный волшебник, но вкус его магии разнится в разные моменты. На телах погибших девушек была другая магия, Герцога, но не от него шедшая, и сам он окружён этой магией, но не является её источником. В роду Дежь-Тари были шаманы из эльфийских лесов и змеи (или как их зовут сейчас, змеелюди, зверолюды?): её глаза не моргали, языком она могла ощущать запахи, и она говорила с тенями и куклами из соломы. Дежь-Тари была странная, но хорошая, и не было причин ей не верить.

Матильда искала источник этой магии, силы Герцога, чтобы разбить его и причинить Герцогу боль. Она не успела, и передала эту тяжёлую ношу Розе.

Роза отложила очищенный клубень в кастрюлю и взяла ещё один. Был поздний вечер: охрана совершает обход на первом этаже и, наверное, уже поднимается на второй. Разбитая душа Розы словно застыла под толстым слоем льда, когда услышала о смерти Матильды. Ключ давил на грудь, словно камень. Глаза мертвецов смотрели на Розу, а она… она уже ничего не чувствовала. Смерть Матильды сломала её окончательно: не осталось больше женщин в Доме, помнящих не просто одинокую молчаливую служанку, а Лилию и Розу, двух «цветочных сестёр».

После обхода команды охраны по очереди встречаются с главным стражником и распределяется на свои посты, чтобы не дать ворам ничего украсть. Это фаэдерские земли, и магия не всегда может защитить от того, кто тоже использует магию.

Или не-магию, противодействующую магию. Как амулет Розы.

Роза бросила последний клубень в кастрюлю, вытирая руки о фартук, и аккуратно кладя нож в карман на юбке. Сегодня у Герцога гости: большинство уже ушли, но для оставшихся господин распорядился приготовить чай и пироги к восьми. Они на третьем этаже, там, где любимый зал Герцога, полный трофейных голов жутких существ, добытых благодаря его магическим искусствам. Насколько Роза знает, Герцог никогда не водил гостей в комнату с васильками на двери. Это один из его кабинетов — во всяком случае, так думала одна из горничных.

Роза поставила кастрюлю на огонь, заливая картошку водой. Если она спрячется в нише, то может подождать удобный момент, чтобы пройти мимо охранников. Некоторые из них жалеют женщин Дома, но ничего не делают, чтобы выступить против Герцога. У них есть свои магические ограничения: как слуги не могут ничего украсть, так и они не могут предать хозяина. Это жестокая магия — Роза не думала, что теперь когда-нибудь сможет перестать бояться колдовства.

Роза трусиха, и мысль о том, что её поймают и уведут к Гердогу, поворачивает ледяные глыбы в её духе, порождая боль и страх. Роза боится, но она так устала: от страха, от потерь, от самого факта того, что она ещё дышит, когда все её подруги уже мертвы, а она слишком боялась, чтобы что-то сделать.

Роза попросилась выйти в туалет, но пошла к другой двери, той, что ведёт в основной Дом. Она взяла ведро, где ещё плескалась вода, и тряпку.

Роза, — она остановилась, не оборачиваясь. Роза по стуку ножа она знала, что кухарка не остановилась от нарезания овощей на пирог, но своей спиной чувствовала внимательный взгляд. — Не задерживайся и возвращайся.

Конечно, мадам, — пробормотала Роза, сглатывая ком в горле, и открывая дверь.

Это не было дверью спальни Герцога, но Розе казалась, что она закрылась за спиной с таким же зловещим звуком.

***

Магия была не решением всего. Роза знала, что сколько бы заклятий на верность не придумывали, сколько бы контрактов не подписывали, всегда будут способы их обойти, нарушить, отменить.

Роза не поднимала головы, держалась тихо и незаметно. Она долго, очень долго была служанкой. Охрана знала её, а Роза — их лица, привычные маршруты и укромные уголки Дома. Они не задали ей не слова: привычная некрасивая слуга, не магичка, явно идущая куда-то прибираться, возможно, в одни из комнат после приёма гостей. Они не ждали от Розы ничего.

Может, они тоже устали: от Дома, от страха, что туманом висел в воздухе и пробирался в головы, когда ты ложился спать. Роза привыкла склонять голову, плача тайком, и не знала, как с тьмой, царящей в Доме, справлялись мужчины.

Она оставила тряпку за шторами, а ведро — за доспехами, которые, как она знала, могут наполниться магией на пойти оборонять Дом в случае опасности. Она пряталась и ждала, когда удобного момента, прежде чем выйти и пойти к четвертой двери с васильками.

Роза не смотрела на другую дверь, в этом же коридоре: спальня Герцога. Место, куда ушла Матильда, Лилия, Дежь-Тари и другие, кого она знала, или чьих лиц никогда не видела.

Дрожащими руками Роза сняла с шеи верёвочку и посмотрела на свои сокровища: ключ Матильды и амулет мамы. Роза провела пальцем по бороздкам ключа и вновь задалась вопросом, где же Матильда его нашла: никто не объявлял тревогу, не искал пропажу. Она смогла сделать дубликат или нашла какой-то запасной, в тайниках, оставшихся от прежнего хозяина? Роза сжала губы, стараясь успокоить дыхание: правды уже никто никогда не узнает.

Нож разрезал кожу ладони — и это было так больно и страшно, и Роза издала испуганный хнык, прежде чем сжать зубы и сморгнуть навернувшиеся слёзы. Ей казалось, что в любой момент появится господин, и поймёт, что она делает; или появится охрана, заподозрив её, и отведёт к Герцогу решить её судьбу, и Роза умрёт в агонии и страхе, как все женщины до неё — и никто за стенами Дома не узнает об этом.

Амулет впитывал её кровь, и руны, забитые пылью и грязью с её тела, потемнели, насыщаясь до цвета вина. Роза закусила губу и постаралась выпрямиться.

Мёртвые женщины смотрят на неё, и Роза должна сделать шаг. Открыть дверь. Зайти внутрь. Найти то, что прячет Герцог, и уничтожить, чтобы призраки погибших отпустили её измученную душу. Мёртвым всё равно, как же страшно Розе.

Замок щёлкнул, и Роза аккуратно вытащила ключ, ощущая, как пульсирует амулет, и его горячая магия разливается на руке. Она своя, она Дома, и у неё вещь от хозяина, переданная добровольно, и мысли мечутся, словно птицы, боясь, что вот-вот раздадутся шаги…

Дверь открывается. Пульсация стихает. В воздухе стоит тишина.

За Розой никто не пришёл.

Она заходит внутрь: в одной руке остывающий амулет, в другой — ключ, и окровавленный нож в кармане под фартуком. И это — вся её защита против жуткой, злобной магии Герцога, которую нужно уничтожить.

Розу поразило то, что она не помнила, как выглядела комната до того, как она открыла дверь. Были ли эти синие шторы, плотно закрывающие окна, раньше? Этот диван, этот стол, эти ковры? Что было здесь при хозяине? Роза закрывает дверь — ключ падает на дорогой ковёр, и она поспешно его поднимает, — и растерянно оглядывается. В ней вновь поднимается страх.

Всеблагие боги, она даже не знает, что именно ищет.

Она такая дура: тупая, ограниченная служанка, решившая пойти против господина только потому, что сломалась от вины за умерших женщин. Как она найдёт то, что спрятано, без острых глаз Сьюзен, без чутья Дежь-Тари, без храбрости Матильды и Лилии? Как она уничтожит неизвестно что без умной Хельги?

Страх переполнял Розу. Она малодушно подумала о том, чтобы выйти, закрыть дверь, бросить ключ и сбежать обратно, на кухню, спрятавшись от Дома, в ожидании очередного шёпота о том, что в сад унесли новыйтруп.

Роза сделала шаг вперёд. Другой. Огнекамни на стенах разгоняли полумрак, и взгляд Розы бесцельно блуждал, перепрыгивая с одного предмета на другой.

«Милая воровка.»

Роза вздрогнула всем телом и испуганно повернулась к дивану, на котором раньше точно никого не было.

«Серая, некрасивая, приземлённая… Мне нравятся твои ресницы: они такие густые, обрамляющие твои глаза… Они тебе подходят. Трепещут, словно крылья бабочки. Самая красивая ведь на твоём лице.»

Она была почти что обнажена: белая ткань удерживалась лишь какими-то золотыми штуками на плечах, но складки провисали свободно на её груди, почти открывая вид на соски, а оголённые ноги свободно лежали на диване. Золотые волосы не могли скрыть прекрасное лицо и длинные остроконечные уши.

Это была самая красивая женщина, которую когда-либо видела Роза, но её глаза… Они были такими равнодушными и пустыми, словно женщина видела всё время мира, и отныне перед ней раскинулась лишь смерть.

«Ты пришла украсть меня?»

Её губы скривились в усмешке, и эльфийка отпила из золотой чаши в её руке. Напиток казался чёрным, словно ночь. Розу поразило то, что незнакомка даже не открывала рот, чтобы говорить с ней: красивый голос звучал прямо в голове, напевая, а не говоря слова. Словно певица Огненных Птиц в образе богини Миролики, прекрасная и сияющая… с глазами мертвеца.

«Шшш… Ничего не говори. Я вижу.»

Эльфийка грациозно встала, лениво покачивая кубком, и Роза со стыдом поняла, что её одежда — два куска белой ткани, висящие спереди и сзади, закреплённые лишь золотыми штуками на плечах и какой-то тонкой верёвкой на талии. Одежда блудницы, демона обольщения, монстра, похищающего мужей.

«Страх. Боль. Отчаяние. Эмоциональное выгорание. Любовь, так много старой любви к тому, кто уже умер... Смирение, трусость, горе. Ты не воровка, моя милая. Ты пришла отомстить и умереть.»

Эльфийка подошла так близко, что Роза сделала шаг назад и опустила голову, слишком испуганная, чтобы смотреть на блудницу-искусительницу. Роза услышала в своей голове смешок.

«Дай угадаю: ты пришла мстить моему хозяину.»

К-как… — Роза запнулась и зажмурилась. — Как вы узнали?...

«О, моя милая. Я живу уже давно, очень давно, и знаю о чувствах всё. Эмоции. Любовь. Духовность. Я чую их… пожалуй, как вы, люди — запахи цветов.»

Роза сглотнула, осторожно поднимая взгляд. Женщина вновь пила из своего кубка, и её мертвые глаза следили за Розой из-за золотой кромки.

Кто же?..

«Отчаяние. Любовь. Ненависть. Надежда. Демон Преисподней. Божественный дух. Однажды меня назвали «Сидящей-подле-Кьюф», было лестно — хоть и не очень. Но разве это то, ради чего ты пришла сюда?»

В-вы сказали о хозяине… Вы служите Герцогу?  Вы знаете, он…

Эльфийка фыркнула и перекинула волосы через плечо: ткань, прикрывающая её спереди, качнулась, приоткрывая длинное, гладкое бедро.

«Хозяин, Герцог, идиот, старый жирный мешок. Называй его, как хочешь. Тебе знакомо чувство служения. Ты как я — мы живём ради служения господину, и служим, чтобы жить.»

Роза смотрела на эльфийку, приоткрыв рот — ещё никогда она не слышала, чтобы так отзывался кто-то о господине Дома. Его ненавидели, но лишь Матильда в день своего ухода кричала такие грубости.

Это казалось почти кощунством. Герцог был... он был ужасен; он был фигурой, держащей Дом в кулаке своей магии; в Доме он был всесилен, словно бог.

Но… женщина сказала, что служит Герцогу. Она появилась из ниоткуда. Она говорит, не раскрывая рта. Она прекрасна и пугающая.

Она демон, что скрывается за золотом волос и мрамором кожи. И Розе нужно…

Я должна убить вас, — слова вырвались изо рта раньше, чем Роза того осознала. — Ради нас, ради…

Она испуганно закрыла рот, прижимая к губам кулаки, в которых до боли сжимала амулет и ключ. Она ждала урагана магии, смеха, боли от сжигания в волшебном огне демона-эльфийки… Роза увидела лишь печальную улыбку, прежде чем полные розовые губы вновь припали к кубку.

«Ты не сможешь. Ты даже не знаешь, где я. Я вышла на зов твоих эмоций, чтобы посмотреть, какой вор смог найти меня за эти годы, и увидела простушку, неизвестно как попавшую в комнату. Шкатулка со мной охраняется сильнее, чем эта комната. Не виню хозяина — все они, владельцы, становятся подозрительными когда дело доходит до нас. Боятся, что нас украдут новые хозяева. И так каждый, каждый, каждый раз.»

Эльфийка запрокинула голову и сделал один долгий глоток; два, три; но когда отняла кубок от рта, он всё ещё был почти полностью наполнен чёрной водой.

«Меня нельзя так просто уничтожить: некоторые пытались. Будь на моём месте нумерованный, то ещё ладно: они появляются и умирают, легко найти замену. Мы, с другой стороны, ценны. Самые красивые камни в короне господина.»

Роза вздрогнула, когда холодные пальцы коснулись её щеки, очерчивая линию вниз и легонько приподнимая подбородок, чтобы встретиться глазами с незнакомкой.

«Но у тебя красивые ресницы, милая, а мне так скучно, что, пожалуй, пора что-то с этим сделать. Скажи, чего ты желаешь? Я всё исполню.»

Роза знает истории: всех их, неграмотных детей Дома, обучали другие слуги, делясь сказками, легендами и рассказами перед сном и во время работы. Роза знает о демонах, что искушают простой люд, обманом дают то, что смертные желают, и отбирая гораздо большее взамен; как в конце демоны кричат под Святым Словом служителей божьих, а люди, которые воспользовались дьявольскими подарками, после смерти горят в Преисподней под хохот и унижения бесовских созданий.

Роза знает, что лишь огородив сердце от зла, можно преклонить колени перед Всеокой в посмертии. Служи богам, не служи бесам, и воздастся тебе.

Мёртвые глаза эльфийки ужасали и притягивали взгляд. Словно смотреть на бурю за окном: страшно, но глаз не оторвать. И Роза устала: она так устала от мертвецов, ходящих за ней по теням и снам, от воспоминаний о бедной Лилии, сломленной Матильде. Роза хотела вернуть хозяина, и Дом из её воспоминаний, светлый и тёплый, всегда безопасный мир, ограждающий её от ужасов Долины.

Но Роза знает, что нельзя вернуть назад то, что произошло. Всё изменилось, когда Домом стал править Герцог, и ничто теперь не будет прежним. Нельзя заключать сделок с демонами, нельзя принимать их дары, нельзя смотреть в их глаза и откликаться на голос.

Роза… Роза устала терять подруг.

Пожалуйста, — её голос сорвался, и Роза быстро заморгала, стараясь удержать слёзы. — Пожалуйста, пусть господин умрёт. Пусть мы будем спать спокойно.

Лицо эльфийки было спокойным, неизменным, и большим пальцем незнакомка погладила щёку Розы.

«Я не убиваю, моя милая: у каждого из нас своя роль. Проси Мечей о смерти врага, и они лишь уточнят, какой способ тебе нравится больше; проси меня о смерти, и я не смогу нанести даже физической раны. Разум, а не тело. Я могу внушить лишь апатию, жажду умереть или желание острых ощущений, что рано или поздно приведут к смерти.»

Поглаживание остановилось: женщина внимательно вгляделась в глаза Розы, наклонив голову.

«Но ты хочешь не этого, верно? Ах… да, вот, вновь она: искра, которую ты похоронила в себе, которая чадит и застилает твоё нутро смогом. Ты не хочешь лёгкой смерти, ты не хочешь, чтобы смерть была его выбором; ты хочешь, чтобы он ПАЛ

Роза вздрогнула, пытаясь отшатнуться, отвернуться от мёртвого взгляда, но демон схватила её лицо, притягивая ближе к себе.

«Тихая, робкая девушка: неудивительно, что ты так боишься этого желания, пытаешься спрятать лицо. Ты нашла свои добродетели, и теперь стараешься искоренить грехи, как послушная верующая Двенадцати. Но признайся; признайся, зная, что тебя не услышит никто, кроме меня. Ты хочешь, чтобы враг, которого ты так боишься, страдал, как страдали те, кого ты любила; чтобы он корчился от боли, чтобы был унижен, посрамлен, а память о нём была как можно скорее забыта. Ты хочешь мести, наказания, соизмеримого с тем, что он тебе причинил.»

Нет! —  Роза попыталась ударить эльфийку, и упала, когда та, ослабив хватку, единым змеиным движением отошла в сторону. — Нет! Я.. Я не злая!

«Нет, не злая. Ты лишь хочешь, чтобы обидчик получил по заслугам.»

Н-нет, — Роза заплакала и чуть не задохнулась, когда попытался остановить рыдания, закрыв рот. — Я… я… Л-лили… Хельга… М-мати…

«Я знаю, что с ними случилось.»

Роза подняла взгляд, и попыталась сморгнуть пелену слёз. Эльфийка вновь была рядом, стоя на коленях, и невесомо гладя собранные под чепец волосы Розы.

«Мы с тобой слуги, милая воровка: что просят, то и исполняем. В сердце того, кого ты называешь Герцогом, давным-давно застрял наконечник стрелы купидона, и рана всё ещё кровит, ищет что-то, зовёт и страдает от того, что нет такой же раны, с которой можно связаться, обменяться болью и кровью. Он дурак, мой нынешний хозяин: жаден до сильных эмоций, которые могут пробиться в его тупое сердце, не понимая, что уже давно ему мало человеческих ощущений. Он хочет, чтобы женщина получала плотское удовольствие не от члена, а от острия меча просто ради забавы. Чтобы каждое прикосновение было как укусы муравьёв, чтобы разум рвался и перекраивался по его желанию, приближая его к карикатурной пародии Бога. Будь он умнее, попросил бы излечить себя. Будь он умнее ещё больше, то не действовал так неаккуратно и грязно. Но я буду удовлетворять его запросы до приказов нового хозяина.»

Роза опустила голову, ощущая, как слёзы катятся по щекам, и вытерла нос, жалко всхлипнув. Взгляд, замутнённый слезами, упал на мамин амулет, выроненный из рук, и ключ лежал рядом, почти теряясь на фоне яркого серо-синего ковра. Роза даже не понимала, что выронила их; не могла вспомнить, когда это произошло. Сердце болело, словно силилось сжаться до размеров булавки, и Роза схватилась за грудь, пытаясь самой стать как можно меньше.

Слова эльфийки жгли, словно угли и болели, как порезы ножей. Проблема в том… в том, что это была правда, уродливая и постыдная. Роза старалась, правда старалась быть хорошей прислугой, быть послушной и доброй, прощающей обиды, потому что лишь хорошие люди уходят в божий план после смерти.

Смерть Лилии что-то сломала в Розе. Она искала и не могла найти оправдания; она пыталась простить и чувствовала, как предавала свою сестру. Роза замкнулась, ушла в себя, потерялась в страхе и ненависти к себе. Дом потемнел, и божий свет, казалось, ушёл из него. Нет надежды в обители такого господина, и боги не смотрят на творящиеся здесь бесчинства.

Ведь будь они добры… Как они могли допустить смерти всех этих женщин: бессмысленные, ужасные смерти ради прихоти одного мужчины?

Роза боялась. Роза ненавидела. Роза боялась своей ненависти и ненавидела себя за то, что бесполезная она жива, пока Герцог доводил до смерти лучших из Дома.

Глупая Роза, которая из-за своего страха позволила умереть тем, кто был гораздо больше её достоин жить.

Я хочу, чтобы господин умер, — прошептала Роза, и эльфийка медленно гладила её голову. — Я хочу… Я хочу, чтобы он больше не причинил никому вреда, чтобы…чтобы…

Роза не знала, чего она хочет. Она пришла сюда, чтобы нарушить силу магии Герцога, нанести хотя бы так хоть какой-то удар, ослабить и унизить; чтобы завершить то, что так хотела сделать несчастная Матильда, которая не стеснялась ненавидеть, смотреть в глаза, отвечать грубо… Роза вспомнила безумие и отчаяние, сквозившее в синих глазах, грязной одежде, растрёпанных волосах; она вспомнила, как рыдала Матильда, понимая, что для неё больше ничего не осталось, как иссякла её ярость, ненавистнические крики…

Роза осторожно выпрямилась и медленно взяла эльфийку за руку. Её прекрасная белая кожа была очень нежная в грубых ладонях обычной служанки. Роза закусила губу, всё же не в силах поднять взгляд.

Роза могла сказать: сделай Герцога добрым, демон. Пусть он никогда не обижает женщин, пусть он исправит все свои грехи.

Но Роза не добрая, хоть и пыталась ею стать изо всех сил. Роза потерялась, когда Лилия ушла в спальню господина; Роза ломалась каждый раз, когда исчезала очередная служанка.

Роза не чувствовала, что от неё осталось хоть что-то из тех времён, когда Дом был безопасен, а хозяин заботился о тех, кто заботиться о нём.

Роза полна страха и пустоты. На Розу смотрят мертвецы, и они ждут отомщения. Будут ли они удовлетворены тем, что Герцог под волей эльфийки станет лучше? Перестанет ли Роза видеть их в своих снах и самых тёмных тенях?

Она подняла взгляд, всё ещё держа демона за руку.

Боги не смотрят на Дом уже давно.

Матильда нашла ключ. Она… Она была гораздо сильнее, чем я, — Роза чуть сжала холодную ладонь эльфийки. — Герцог… господин жаждет любви, но не может её иметь, верно? Ему надоело женское тело, он... он и-издевается над ним.

Безумная Матильда; рыдающая Матильда; сквернословящая Матильда.

Роза думает, может ли почувствовать её взгляд среди бесконечной череды мёртвецов. Она пытается вспомнить решительность Матильды, её злой юмор и насмешки, её злость и страх перед Герцогом, и желание разорвать его магию, силу и уважение.

Так... Так пусть господин поймёт, что никогда его не удовлетворят ни женщины, ни мужчины. Пусть не смотрит на Дом, потому что… потому что поймёт, что его может удовлетворить, одно-единственное в мире, — Роза встретилась взглядом с эльфийкой, и услышала в своих словах рыдающие крики Матильды: — Пусть он ебётся под конём. Самым большим, сильным и известным конём всех фаэдерских земель.

Эльфийка вцепилась взглядом в Розу. На одну ужасную, долгую секунду Розе показалось, что она видит что-то в этих пустых глазах; кого-то ужасного, сильного, кто появился из глубин самой Бездны, чтобы увидеть её, Розу.

Эльфийка провела рукой по лицу Розы и, наклонившись, поцеловала в её в лоб. Губы демона были холодны, но место поцелуя горело от тепла, и Роза поняла, что краснеет.

Эльфийка взяла кубок в руки и протянула его Розе.

«Испей, милая, из моего кубка. Скажи: «пью из сей чаши без принуждения, а по желанию, во имя Дамы из масти Кубков».»

Нет богов в Доме, но Роза молилась, как молилась ночи до этого. Она не выдержала испытания смертности, не сберегла свою душу. Роза не увидит в посмертии ни Лилию, ни Матильду. Роза будет гореть в Преисподней, ибо совершила зло, и почувствовала не ужас… злую радость. Удовлетворение.

Не будет душе Розы блаженства; но прямо сейчас, впервые за долгое время, её сердце совершенно спокойно.

Чёрная вода в кубке была горькая и солёная, невыносимая на вкус. Роза подавилась, захлебнулась и закашлялась прямо в воду, проливая её на себя, но смогла сделать ещё два глотка. Роза с трудом сглотнула, ощущая, как ужасное вещество жжёт её горло, опускаясь ниже по телу, в нутро. Это была самая отвратительная вещь, которую когда-нибудь приходилось пробовать Розе.

«Не понравилось?»

Горько, — с трудом ответила Роза, всё ещё ощущая дурной вкус на языке. Эльфийка покачала кубок, с любопытством глядя на чёрную гладь, и отпила.

«Хм. Наверное, этого стоило ожидать.»

Демон поднял взгляд на Розу.

«Иди, милая. Твоё желание исполнено, и твой господин скоро поймёт, что ничто не сможет поднять его достоинство. Он проводит гостей, и увидит коня под одним из них, и ощутит огонь, какого не чувствовал в себе уже очень давно. Он падёт во грех, и забудет о том, как же это неестественно, не будет обращать внимание на осуждение своего вида. А потом он увидит коня Архимага, и тогда… Давненько мне не поступали заказы на изменение сознания животных. Ну что же, иди, милая. Забери свои вещи и беги, словно тебя никогда здесь и не было.»

Роза попыталась встать, но покачнулась, вновь падая на колени. Неуклюже подхватив амулет и ключ, Роза осторожно поднялась на дрожащие ноги. Прекрасная эльфийка сидела перед ней на коленях, и золотые волосы её расстилась по полу, словно плащ. Искусительница, дьяволица, дух, пришедший на помощь, улыбнулась и вновь пригубила горькую воду кубка.

Роза вздрогнула и отвела взгляд, сжимая в руках ключ и амулет. Когда она подняла взгляд, не было ни эльфийки, ни кубка: пустая комната, как и была до этого, и лишь горький вкус на языке напоминал о том, что Роза отвернулась от богов, приняв руку демона, даже не понимая, какую же цену заплатила. Да и поймёт ли?

Роза закрыла дверь и аккуратно повесила обратно на шею и амулет, и ключ. Она забрала спрятанные ведро и тряпку, и низко опустила голову, проходя мимо охраны.

Она вернулась на кухню, и кухарка замерла, прежде чем продолжить залеплять края пирога.

Вернулась таки.

И Роза, чуть улыбнувшись, склонила голову и отправилась к тазу, беря в руки грязную тарелку.

Да, мадам.

«Дамблдор сообщил что всех сов украл Волдеморт и вместо них теперь будут магловские почтальоны» (с)

https://i.imgur.com/YdaV7kl.gif

Последние письма гильдмастера
[MT#49] Карта сокровищ
В поисках Неуловимого Джо



Обменяю [Сердце купидона]+[Кольцо Отверженного]
на [Хлыст искусителя]

Рейтинг поста: 3

Любовь, которую подают холодной
Селестина стояла перед зеркалом уже, казалось, целую вечность. По всей комнате вокруг нее царил форменный хаос из разбросанных платьев и туфель, беспорядочно расставленной на столике косметики и не заправленной кровати. А в дальнем углу свалки, которую сейчас напоминала её комната, на манекене красовалась форма Вилварин. Такая близкая сердцу, но сейчас такая далекая за этими горами вещей.
Селестина никогда не была неряшливой. Напротив – в её жилище и её кабинете неизменно царил идеальный порядок, за который её не раз ставило в пример остальным начальство. Она имела сложный характер и была довольно требовательна к окружающим, но это не шло ни в какое сравнение с тем, в какой строгости она держала себя саму. До сегодняшнего дня. Что же произошло? Всё очень просто – она влюбилась.
Девушка посмотрела на себя в зеркало в очередной раз. Длинноволосая шатенка, яркие зеленые глаза, приятное личико с аккуратным носиком и немного пухлыми губками. Не высокая и не низкая, золотая середина. Стройная, обладательница соблазнительных форм между вторым и третьим размером. Ну как не ответить на чувства такой красавицы взаимностью? Только вот при всём этом великолепии, её совершенно нечего надеть! И красное ей совершенно не идет.
- Нет, никуда не годится. Слишком вычурное, - она отбросила блестящее красное платье в сторону, дополнив им пейзаж бардака вокруг. – В нём рядом с ним я буду смотреться белой вороной. Гррр, как же сложно! И почему у меня раньше не было таких проблем?!
А ведь у нее и правда, раньше не возникало проблем подобного характера. Будучи не обделенной от природы красотой, девушка не испытывала недостатка во внимании противоположного пола. Скорее даже страдала от его избытка. Благо, немного стервозный характер и ехидство в общении быстро отбивали у желающих всякую охоту ухаживать за ней. Оно и к лучшему, ей спешить некуда, да и отношения мешают карьере мага, - так она думала еще несколько недель назад.
- И в какой момент ты стала одной из этих неженок, ждущих своего принца на белом коне и только и думающих о том, что бы надеть на вечер? – укоризненно спросила она сама себя. Вопрос был, конечно, риторический. Она-то точно помнила день, когда всё началось.
*     *     *
Дело было на исходе зимы, семнадцатый день Сапфира. На улицах Эстелла всё еще холодно и сыро, но уже чувствовалось, как Джинваэль понемногу сдает свои позиции. Как раз накануне Вилварин провернула крупномасштабную операцию по поиску утраченных реликвий давно сгинувшего культа и этот успех был отличным поводом чтобы в кое-то веке расслабиться. Селестина с тремя своими коллегами из гильдии сидела в небольшом, но очень уютном ресторанчике в Верхнем Эстелле. В разгар веселья официантка принесла ей бокал самого дорогого вина, что подавали в этом заведении и сказала, что это подарок от мужчины за одним из угловых столиков. Хотя волшебницу и раньше угощали в подобных заведениях и это не было для нее чем-то из ряда вон выходящего, она всё-таки решила посмотреть на своего «тайного поклонника». Какого же было её удивление, когда им оказался один из авантюристов, встреченный несколько месяцев назад во время охоты за вампиром на улицах города. Здорово же она его тогда уложила! И правильно, возомнил о себе не весть что, да еще и к ней клеиться пытался. Хотя стоило отдать тем ребятам должное, с вампирам они в ту ночь действительно справились и даже без посторонней помощи. Видимо, их уверенность в своих силах не была пустым бахвальством. Но почему он появился сейчас, спустя столько времени? Неужели это попытка номер два? Или ловушка?
Она прочитала над бокалом простенькое заклинание, позволяющее обнаружить яд, однако яда в вине не оказалось. Само же вино, было просто изумительным на вкус. Сама не зная почему, она решила подойти к нему и узнать причину этот аттракциона невиданной щедрости.
Авантюрист сидел за столом в гордом одиночестве, мерно поедая какой-то лёгкий салат и чередуя его порции с глотками вина. Скорее всего, он заметил её, идущую к нему, с самого начала, однако не подал вида и продолжал есть, пока девушка не оказалась в нескольких шагах от столика.
- Прекрасное вино, - улыбнулась она незнакомцу.
- Знаю. Рад, что вам оно тоже понравилось, - отозвался тот, отложив вилку в сторону и теперь глядя на девушку.
- Могу я узнать причину подобного подарка?
- Не поверю, что столь обворожительная дама не знает её, - усмехнулся он.
- И чем же вас привлекла «обворожительная дама»? - поинтересовалась Селестина, выделив это неестественное, по её мнению, словосочетание. А затем и вовсе вернулась к привычному для нее тону в общении. – Любишь боль и унижения? – она расплылась в ехидной улыбке, давая понять, что помнит его.
- Мне всегда нравились женщины с характером, - невозмутимо пояснил мужчина, - хотя в боли и унижениях тоже что-то есть…
- Выходит, у твоей руки есть характер? – волшебница начала входить в азарт и не думала останавливаться. Были тому виной алкоголь или же просто веселое настроение – бес его знает.
- Разумеется, у обеих. И они такие разные… Правая очень похожа на тебя: такая же решительная и редкая затейница. А вот левая – полная её противоположность, робкая тихоня. Вон, даже верхнюю одежду на людях стесняется снимать, - он поднял доселе лежавшую на коленях левую руку и продемонстрировал волшебнице, что та была одета в перчатку, в то время как на правой руке перчатки не было. А затем добавил шепотом: – Мне кажется, она скрывает какую-то ужасную тайну.
Селестина уже с трудом сдерживала подступающий смех. Этот человек не производил впечатления сумасшедшего, но, безусловно, был крайне экстравагантной личностью. И это… цепляло. Но виду девушка не подала.
- Ладно, я удовлетворила своё любопытство, а теперь оставлю вас втроем. Не хочу, чтобы твои «женщины» начали ревновать.
- Только если левая. Правой ты понравилась и она сказала мне по секрету, что не прочь познакомиться с тобой поближе, хе-хе-хе! Говорю же, та еще шалунья.
- Приятного вечера, - попрощалась Селестина, решил не продолжать этот фарс.
- Еще увидимся, миииилочка, - помахал её рукой незнакомец.
*     *     *
- Может чёрное? Это уже лучше, чёрный цвет всем к лицу, как он сказал однажды. Тогда я буду одета в тон ему… Хм, нет, пожалуй, всё-таки нет. Не хочется сливаться с ним воедино, только не так, - покачала девушка головой, роняя и этот наряд.
- Забавно, что эта короткая и крайне странная встреча оставила после себя такой неизгладимый след. По всем правилам приличия, да чего уж там приличия, логики, мы не должно были больше встретиться. А если бы и встретились, то максимум кивнули бы друг другу в знак приветствия, не более. Почему же с того вечера не прошло и дня чтобы я не думала о нём? Дьявольская магия какая-то…
Развитие этой истории и правда, выглядело невероятным. Ну каков был шанс, что неделю спустя волшебница, идя в гильдию, встретит этого нахала снова, в этот раз на улице, помогающего как-то бедной старушке. Судя по всему, та была чем-то тяжело больна и сильно кашляла, авантюрист же предложил её лекарство. И оно сработало почти сразу. Как оказалось, он был ученым-алхимиком, а беготней по крышам за вампирами занимался в свободное время от скуки и чтобы держать себя в форме. Довольно необычное сочетание. Какая-то неведомая сила толкнула Селестину к нему.
- Что-то часто мы стали встречаться в последнее время, - начала девушка разговор.
- Пути Всеоки неисповедимы, - пожал плечами благодетель, - хотя не могу сказать, что считаю это  чем-то плохим.
- Что на этот раз?
- Старушке сделалось плохо, похоже на сильную простуду. Благо, лекарство от простуды – сущий пустяк для меня, - он отошел немного в сторону от старой женщины, поскольку говорить о ней в третьем лице в её же присутствии было невежливо.
- И часто ты занимаешься подобным? Я-то думала, что ты спускаешься на землю только чтобы поесть.
- О, ты думала обо мне? Правда? Как мило, - тотчас подхватил он. – Я о тебе тоже. Один раз.
- Я не это… кхм, боюсь представить, что ты там себе на воображал, думая обо мне, - сложила она руки на груди, сверля алхимика взглядом, в котором читалась всё так же её неизменная издевка.
- Ну а кроме шуток нет, не часто. Просто сегодня, видать, день такой. Я оказался снова в нужном месте и в нужное время. Возможно, это просто случайность, но если честно, я не верю в случайности.
- А с виду и не скажешь, что тебе так нравится помогать людям.
- В каком-то смысле мой вид говорит правду. Не то чтобы мне очень уж нравилось помогать кому-то, просто мне нравится ощущение того, что я могу повлиять на чью-то жизнь, и при том кардинально.
- Ощущение власти, - высказала Селестина свою мысль вслух.
- Да. Тебе оно хорошо знакомо, не так ли? Ты не понаслышке знаешь о том, как оно способно пьянить, - они и не заметили в какой момент уже шли вместе по мостовой, оставив место своей встречи позади.
- Возможно. Но не такая. Власть над больной старушкой выглядит жалкой попыткой ощутить свою значимость.
- Это с одной стороны, - возразил авантюрист, - а с другой, через подобные деяния я познаю себя. Разве власть над собой не заслуживает усилий?
- Себя? Каким же образом? – волшебницу не оставляло ощущение что её собеседник бредит, и на сей раз его слова не слишком походили на шутку.
- Милосердие – это слабость. Но порой надо принять свою слабость, чтобы постичь свою силу.
- В самом деле? И какую же силу ты постиг в тот вечер, лёжа лицом на грязной мостовой, - усмехнулась она. – Беспомощный и сраженный женщиной.
- Я открыл новую грань своего терпения, ведь остался лежать, пока ты сама меня не освободила, хотя мог выпутаться в любой момент, -  хитро улыбнулся он.
*     *     *
- Уж не знаю, почему я решила тогда представиться первой. На меня это не похоже. Потом он назвал своё имя и мы так заговорились в тот день, что я впервые в жизни опоздала на работу. Хах, стыдно признаться, но мне это даже понравилось. Открывать что-то новое, пускай и таким нелепым способом. А я уж думала, что нашего магистра ничем нельзя удивить. Итак, что у нас дальше по списку? Зеленый? Ммм, мне нравится, идет под цвет глаз, да и оттенок нейтральный. Вроде то, что надо, но что-то не так. Что-то неуловимое. Ненавижу это чувство! – зеленое платье разделило судьбу своих предшественников.
- Кстати о зеленом… - она отошла от зеркала и, пробираясь через валяющуюся на полу одежду, добралась до столика, на котором среди пузырьков лежала брошь в виде розы, распустившийся бутон которой был сделан из сапфира.
Это был подарок, что любимый вручил ей на их последнем свидании. Незабываемом свидании! Подумать только, что они отправились в изумрудно-зеленую чащу Холлентаура просто ради красивых видов, наплевав на таящиеся под сенью этих деревьев опасности. По дороге туда их угораздило упасть с перекинутого через ручей ствола дерева и промокнуть. Благо, погода было довольно теплая и они почти полностью высохли к тому времени, как добрались до алтаря духа леса, которую проводник Селестины назвал каким-то заковыристым именем. Шаэоримэль, кажется. Язык в узел завязать можно. Именно там он подарил ей эту синюю розу, сказав, что роза символизирует страсть: яркую издалека, и такую колючую, если протянуть к ней руку. Столь же красивую, сколь и опасную, совсем как Селестина. Ну а обратно они уже бежали со всех ног, отстреливаясь магией от преследующих их пчёл. Ничего не скажешь, славно погуляли. Расскажи ей кто-то три месяца назад о том, что разговор на улице с чудаковатым авантюристом станет для нее судьбоносным – волшебница рассмеялась бы этому сказочнику в лицо. А сейчас она готовилась к вечеру, который должен изменить всё.
В последние три месяца они виделись каждые несколько дней, сначала случайно, а затем уже встречаясь в условленном месте. Их взаимные подколы, разговоры о высоких материях и эта неповторимая аура безумного веселья, витающая вокруг него, незаметно сблизили их, превратившись в нечто большее, чем просто общение друзей. Это было единение душ.
- Знаешь, похоже, ты победил. Тебе удалось «внести кардинальные перемены» в мою жизнь, - вздохнула на одном из таких свиданий Селестина. Ей с трудом дались слова этого признания, но отрицать очевидное она больше не могла.
- Еще нет, - ответил он. – Перемены впереди.
- И когда же они, по-твоему, наступят? - недоумевала девушка.
- В тот вечер, когда ты наконец придешь на свидание не в своей рабочей форме, - засмеялся он. – Тогда я пойму, что ты готова. Сколько мы уже встречаемся, а я ни разу не видел тебя в платье, только в форме.
- Аналогично, - нахмурилась она в ответ.
- В таком случае, торжественно клянусь сменить свой стиль одежды на следующее же свидание после того, как ты придешь в платье. Если конечно ты переживешь это, хе-хе-хе.
- Это звучит как вызов. Ладно, отчаянный парень, ловлю тебя на слове. Можешь начинать выбирать себе новые вещи уже сейчас.
*     *     *
В этот вечер, впервые за долгие годы Селестина вышла в свет не в привычной форме мага Вилварин, а в переливающемся в лучах заходящего солнца тёмно-синем платье с глубоким декольте. Холодные тона прекрасно подчеркивали её фигуру и, в каком-то смысле¸ её характер, мягкий, словно вода, пускай и холодный большую часть времени. Напротив сердца красовалась подаренная им брошь. Она отлично подходила к этому наряду и именно благодаря её волшебница, наконец, сделала свой выбор. Шагнула навстречу переменам.
Они поужинали с колдуном в дорогом ресторане, делясь новостями последних дней и переживаниями о том, как завтра девушке придется разбирать бардак у себя в спальне. Избранник, в свою очередь, рассказал ей о культе Юока, что за последнее время, по слухам, укрепил свои позиции на северном континенте и похоже, не намерен останавливаться на достигнутом. Странная тема для разговора, однако Селестина привыкла к тому, что её возлюбленный совершенно непредсказуем.
Наступила ночь, пришло время идти домой. Волшебница ругала сейчас себя последними словами за беспорядок, оставшийся после её долгих сборов. Не будь его, она бы смело пригласила своего кавалера к себе домой. Но к счастью, этого не потребовалось. Он сам предложил продолжить свидание уже у него дома.
Это был ничем не примечательный дом на окраине Верхнего Эстелла. Вполне логичное жилище для экстравагантного отшельника. Внутри был накрыт маленький столик на котором стояла бутылка вина и два бокала, а освещала помещение одна единственная свеча, уже наполовину сгоревшая за время их ожидания здесь. Комната показалась девушке какой уж слишком мрачной и пустой, но она списала всё это на усталость и вино.
- Ну, за перемены! – прозвучал тост.
Отпив немного из своего бокала, девушка вдруг почувствовала слабость во всём теле, накатившую на нее точно цунами. Селестина сползла со стула и рухнула на пол, послышался звон разбившегося бокала. Не понимая, что с ней случилось, волшебница попыталась извиниться за своё странное состояние, но с ужасом обнаружила, что не может вымолвить ни слова. На несколько бесконечно долгих секунд дом погрузился в зловещую тишину, которую нарушил голос хозяина жилища. И он… смеялся.
- Ха-ха-ха-ха! Ну вот, похоже, настало время финала нашей с тобой истории, - торжественно объявил колдун, несколько раз хлопнув в ладоши, аплодируя ни то Селестине, ни то себе.
Он поднялся из-за стола, лицом к которому лежала обездвиженная девушка, не понимая, что происходит. Её избранник же, как ни в чём не бывало, перешагнул через нее и скрылся в дальнем углу комнаты, вскоре вернувшись оттуда с кувшином.
- Как ты, будучи умной девочкой, уже, наверное, догадалась, твой полный паралич – результат воздействия сильного яда. Модификации «Укуса змеи», если точнее. Такой яд смог бы приготовить только опытный алхимик с соответствующей специализацией. И надо же какое совпадение, ты как раз знаешь одного такого, хах!
Послышались размеренные шаги и бульканье льющейся из кувшина на пол жидкости. В нос ударил знакомый запах масла для ламп и этот запах заставил кровь Селестины похолодеть даже сильнее, чем слова колдуна. Тот же, тем временем, продолжил.
- Уверен, у тебя сейчас возникла масса вопросов. Что же, думаю, у меня найдется пара минут, чтобы ответить на некоторые из них, - закончив обход комнаты и отставив кувшин в сторону, он повернул тело девушки к себе. На его лице играла всё та же улыбка, но сейчас она вызывала ужас. Это было лицо безумца, оскал коварного хищника… улыбка Смерти.
- Полагаю, первый же и самый очевидный вопрос, что ты хотела бы задать звучит как «почему?», я прав? Ну-ну, можешь, можешь не отвечать, хо-хо-хо, я знаю это наверняка. Так вот, после того случая на ночной улице Эстелла, что случился двадцатого Оникса, когда ты и те два цельпита пошли прочесывать город дальше, я пообещал себе, что ты заплатишь за унижение, которому меня подвергла. И вот, час расплаты настал, пугающий и неотвратимый.
Селестина не могла поверить в происходящее. Это было похоже на какую-то дурацкую шутку. Он всё это время притворялся? Делал всё это ради мести за какой-то пустяк. Совершеннейшую чушь по сравнению с их любовью? Нет, этого не может быть. Она верила что сейчас он рассмеется и скажет, что разыграл её и видела бы она своё лицо. Ух и задаст она ему за это! Но раскрытие шутки всё не наступало.
- Неужели я всё это серьёзно? – он сделал мину полнейшего изумления, подняв руки. – Да, - теперь, спустя всего мгновение, он говорил совершенно серьёзно. – Я никому не прощаю обид и ты не станешь исключением, Селестина. Возможно, мой повод для столь изощренной мести покажется тебе мелочным и глупым, но для меня он более чем веский. Считаешь, что я веду себя как ребенок? Знаешь, пожалуй, ты права. В душе я до сих пор мальчуган, которому нравится отрывать крылья у мух вроде тебя.
Девушка старалась изо всех сил пошевелить хотя бы пальцем, чтобы отогнать ненавистную беспомощность и попытаться сотворить уже своё обездвиживающее заклинание. Она начала понимать, что никакого разоблачения не случится, потому что всё это не шутка. Она оказалась в руках у безумца и сейчас её жизни грозит реальная опасность. Но даже это не отменяло того факта, что она любила этого человека, даже сейчас. Однако тело отказывалось её слушаться, ровно как и язык. Тем временем, колдун взял со стола свечу и повертел в руках.
- Ужин при свечах… это так романтично, не находишь? Ха-ха-ха, тебе по прежнему нечего сказать. Но это даже хорошо. Молчаливые девушки – большая редкость. И я знаю кое-кого, кто очень любит девушек и кому понравится такая. Да ты тоже знаешь его, я прямо сегодня тебе о нём рассказывал, - он бросил свечу на пол и от нее во все стороны поползло пламя, начавшее быстро захватывать комнату. Теперь, когда огонь осветил помещение, Селестина смогла разглядеть в дальнем углу два трупа настоящих хозяев этого дома и оккультные символы, которыми был исчерчен пол чуть дальше границы освещения, что создавала свеча. Символы образовывали большой круг, в центре которого стоял стол, а теперь и лежала она.
- Верно, Юок. Какая ты у меня умница! – он привстал на одно колено среди пламени и поцеловал девушку в щеку. Она хотела мотнуть головой от отвращения, но и этот нехитрый маневр не возымел успеха. – Мне даже почти жаль, что сдохнешь. Что-что? – он наклонился к ней, будто услышал её слова. Разумеется, колдун просто издевался. – А как же наша любовь? Ха-ха-ха-ха! Ну ты и юмористка, Сел! Я с самого начала всё это планировал. Чувства, что ты испытываешь – результат моего очередного эксперимента. Видишь ли, после неудачи предыдущего года, я не оставил попыток создать свою собственную версию любовного зелья Кьюф. И моё упорство было вознаграждено! Мне удалось, Сел! Удалось создать, пускай и слабое, но собственное зелье влюбленности, - он хвастался ей с поистине детским восторгом в голосе, словно не замечая огонь, начавший уже подниматься по деревянным перекрытиям.
- Я подлил его в то вино в ресторане. Разумеется, твоя магия не обнаружила ничего, ведь зелье влюбленности – не яд. Хотя с этим можно и поспорить, ведь как мы убедились, любовь очень даже убивает, хи-хи-хи! Оу, этот треск и густой дым говорят мне о том, что у нас осталось мало времени. Но я был бы плохим парнем, если бы ушел прямо сейчас, так и не ответив на главный твой вопрос, - он встал на ноги и, подойдя к входной двери, обернулся к волшебнице, которую окружало пламя.
- Почему я сделал всё именно так? К чему были эти сложности? Скорее всего, мой ответ тебя разочарует, но думаю, этот вечер для тебя и так испорчен, так что еще одно маленькое разочарование погоды не сделает. Видишь ли, в ту ночь я заметил, что тебе нравится боль и решил, что твоя смерть должна непременно сопровождаться столь желанным тобою ощущением. Но физическая боль это детская шалость по сравнению с болью душевной, особенно той, что связанна с потерей того, кого любишь. Поверь мне, уж я-то знаю в этом толк. Но мне пора… ах да, чуть не забыл, - увернувшись от всполоха огня, он вновь подскочил к Селестине и сорвал с её шеи медальон Вилварин.
- Я подарил тебе эту чудесную брошь и не собираюсь возвращать подарок, пускай она останется при тебе. На память. Я тоже возьму на память кое-что твоё. Что поделать, я сентиментален. Спасибо за отлично проведенное время и за то, что не стала устраивать громких сцен расставания. Ну а теперь прощай, милочка!
Входная дверь захлопнулась, оставив Селестину наедине с огнём. Уже начавшим облизывать её ноги. Она всё чувствовала, но по-прежнему не могла ни пошевелиться, ни закричать от нестерпимой боли, волна за волной прокатывавшейся по её телу. Из ярко-зеленых глаз покатились слёзы, в которых отразились языки пляшущего пламени.

Конец

Ну и традиционная рубрика "для тех, кому ничего не понятно, но очень интересно"
Читаем тут, затем тут, и, наконец, здесь. Теперь-то поняли что это за персонажи и почему всё так случилось, глупыши вы мои?)

Рейтинг поста: 1